Юрко_Фальоса (falyosa) wrote,
Юрко_Фальоса
falyosa

Венгерский медиевист Янош Бак  рассказывает

Оригинал взят у anna_bpguide в Венгерский медиевист Янош Бак  рассказывает

Венгерский медиевист Янош Бак  рассказывает, зачем в XVIII–XX веках людям понадобилась средневековая история

http://arzamas.academy/materials/991
Разговор
Ирина Калитеевская



© Личный архив Яноша Бака


Про сконструированную руническую письменность, очевидно фальсифицированные юбилеи, апелляции к величию прошлого и можно ли вообще назвать королевство государством.


— В XIX веке в разных частях Европы начинает пробуждаться интерес к Средним векам; возрождение переживают образы, связанные со Средневековьем, люди все больше интересуются средневековыми событиями. Каковы основные причины и направления этого интереса?

— В разных местах этот процесс происходил по-разному. Деятели национальных возрождений стали обращаться к Средним векам уже в XVIII — начале XIX века. Представьте, как важно было для Чехии открытие Краледворской и Зеленогорской рукописей, если Франтишек Палацкий — а я не сомневаюсь, что такой великий историк, как он, должен был сразу понять, что перед ним подделка, — полностью поддержал Ганку. Очевидно, он полагал, что в тот момент это было необходимо для чешской нации. Характерно, что окончательное разоблачение этих подделок случилось только при следующем поколении, в окружении президента Томаша Масарика, когда чешская национальная идентичность была уже не такой молодой — и могла позволить себе отказаться от фальсифицированных средневековых легенд.

Довольно интересно, что даже у уже давно сформировавшихся наций, например у французов, в XX и чуть ли не в XXI веке снова и снова возникала идея обращения к Средним векам. В республиканской Франции, например, очень большое значение придавали такому событию, как полуторатысячелетие крещения Хлодвига I, — в довольно-таки националистическом, католическом, можно даже сказать, анти-социально-демократическом духе. В ФРГ и позднее в объединенной Германии устраивали выставку за выставкой, посвященные Меровингам и прочим великим династиям, существовавшим до появлении Германии, много внимания уделяли Карлу Великому — очевидно, таким образом как бы добавляя исторической глубины относительно молодой нации.

Все эти образы, взятые из Средних веков, совсем не всегда были абсолютно исторически необоснованными — хотя и практически всегда оказывались утрированными. Например, когда создавался Евросоюз, Карла Великого подняли на его флаг как отца Европы — и в этом можно найти определенное рациональное зерно, хотя, конечно, самого Карла волновала его собственная империя, а никакая не Европа.

К концу XX века этот политический интерес к Средним векам — вместе с национализмом и вообще всякой предвзятостью и зашоренностью, — казалось бы, шаг за шагом должен был уйти в прошлое, но этого не произошло. В нашей части света это еще усложнилось тем, что в коммунистическую эпоху Средние века описывались как мрачный, эксплуататорский и клерикальный мир. Когда коммунистические режимы пали, знаки поменялись: если коммунисты не любили Средние века, то теперь нам надо было их полюбить, просто потому что враг этого режима — наш друг.

Наверное, худший пример манипуляции с прошлым — речь Милошевича на Косовом поле, с которой в некотором смысле началась первая югославская война. Конечно, Битва на Косовом поле была самой крупной битвой в войне с Османской империей и очень важным историческим событием, но Милошевич, апеллируя к той великой Сербии, предъявлял претензии на современную территорию Косова, население которого, естественно, изменилось с 1389 года — и теперь там проживали не только сербы, но и албанцы, которые требовали автономии. Милошевич в годовщину Битвы на Косовом поле ассоциировал современную ситуацию с битвой сербов против турок-османов, таким образом призывая к изгнанию или убийству албанцев, хорватов и вообще кого угодно. Возможно, это было самым кровавым злоупотреблением Средневековьем в недавнем прошлом, но к средневековым образам по-прежнему обращается националистический популизм по всей Европе — от Венгрии и Польши до, в меньшей степени, Чехии.

У этого явления множество вариантов. В Венгрии говорят о возрождении степной культуры, о скифах. Появились сайты, посвященные турулу. Турул — это мифологическая птица династии Арпадов и символ того древнего, дохристианского величия мадьяров. Но турул действительно фигурирует в хрониках и на изображениях, так что нельзя сказать, что его придумали в Новое время, — что-то такое было. Более курьезная ситуация с руническими надписями: в XVIII веке из фрагментов надписей, найденных в первую очередь в Трансильвании, сконструировали какую-то руническую письменность, но не существует абсолютно никаких доказательств, что это хоть сколько‑нибудь древний алфавит. Современные венгерские националисты вообразили, что это древняя венгерская письменность, и теперь в деревнях можно встретить надписи, сделанные одновременно на венгерском — и этой руникой.

— А известно, кто конкретно был создателем этого алфавита?

— Такие вещи никогда не придумываются одним человеком. Они как бы вырастают. Один находит надписи, другой конструирует алфавит, третий преподносит его академическому сообществу, четвертый — какой-нибудь исследователь с репутацией, который объявляет это научной разработкой.

Еще один пример: несколько лет назад Болгария отмечала трехтысячелетний юбилей своей истории — уж не знаю, кому, как предполагалось, Болгария наследует: догреческим фракийцам, македонцам или еще кому-то. Такие очевидно фальсифицированные юбилеи возникают постоянно — поскольку это способ сообщить, что эта нация раньше других появилась на определенной территории, а потому имеет больше прав на нее.

— Но применительно к Средним векам в любом случае невозможно говорить ни о нации, ни о национальном государстве?

— Конечно, нет. В позднее Средневековье наблюдается определенная связь между людьми, говорящими на одном языке, но она не обязательно политическая, скорее культурная. Национальное государство — то есть идея, что люди, имеющие единую культуру, должны иметь единую политическую власть, — возникает в XVIII–XIX веках. Но в Средние века всегда можно найти что-нибудь, что будет поддаваться нужной интерпретации. Например, в венгерском средневековом праве формулируется некоторая разница между рабами или слугами, которые говорят на венгерском языке, и всеми остальными. Одних можно продавать за границу, других нельзя. Так что там присутствует какая-то идея о том, что есть мы, а есть другие. Но это не имеет никакого отношения к представлению о государстве: человек является подданным определенной династии, и через это определяется его отношение к королевству. Можно ли вообще назвать королевство государством — большой вопрос, вызывающий много споров, давайте оставим его в стороне.

— Можно ли, исходя из этого, сказать, что Средние века были в общем‑то толерантным временем?

— Это не толерантность, это отсутствие интереса. Я имею в виду, что толерантность — это когда люди понимают, что могли бы повести себя нетолерантно, но сознательно решают иначе. В Средние века же в принадлеж­ности к тому или иному народу просто не видели проблемы. Это можно сравнить с дальтонизмом. Косвенным образом это подтверждается тем, что в повествовательных и документальных источниках редко уточняется, например, что что-то было сказано на одном языке, а затем переведено на другой: человек из Германии приходит ко двору венгерского короля, и они о чем-то договариваются. Как им это удалось — никого не интересует.

— А религиозные различия?

— Религиозные различия — это действительно различия, и тут «толерантность» может быть вполне подходящим словом. Папа римский, например, говорит: мы должны терпеть евреев, потому что они несут нам весть, они посланы нам в назидание — как напоминание о том, что они не поняли, что Мессия пришел, и отвергли Его. Это Божья воля, чтобы мы всегда имели их поблизости. Они неправы, но они вовсе не обязательно являются олицетворением зла — и мы, несмотря ни на что, вынуждены их терпеть. Мусульмане, возможно, являются злом, и к ним можно отнестись иначе. А вот еретики — они несомненное зло, потому что они портят всю общину, приносят вред. Так что их следует вернуть в лоно церкви или истребить. Тут толерантность неприемлема: было бы просто проявлением лени наблюдать, как люди, имеющие возможность спастись, идут прямым путем в преисподнюю, на вечные муки. Так что мы должны силой принудить их вернуться на путь истинный — или по крайней мере не увлекать за собой других. Так что быть «толерантным» в данном случае нехорошо: ты ведь таким образом позволяешь людям снискать проклятие, зная, что их можно было бы спасти. Лучше в таком случае их сжечь.

— Можно ли сказать, что в последние годы наблюдается консервативный поворот, из-за которого снова возникает интерес к Средневековью?

— В Венгрии недавно вполне демократически избранное правительство приняло конституцию, в преамбуле к которой провозглашается, что Святая корона Венгрии — символ Венгерской Республики. Казалось бы, что может быть более средневековым? Но это все уже не так важно. Мне кажется, это скорее декоративная деталь — консерватизм вообще любит украшать себя клерикальными или средневековыми аксессуарами, но не думаю, что за этим стоит что-то большее.

— Политики не единственные люди, пользующиеся нужными им интерпретациями средневековых явлений?

— Да. Второе направление — возродившийся в начале XIX века интерес к средневековому искусству. Прежде его отвергали как варварское; отсюда и слово «готика» (потому что готы воспринимались как какие-то дикие кочевники). Теперь готическая архитектура начала восприниматься как доказательство величия национального прошлого, и в Англии, Франции и других европейских странах стали во множестве строить здания, подражающие готическим соборам. Посмотрите, например, на Вестмин­стерский дворец  или Венгерский парламент. Эта апелляция к величию прошлого начинается спустя некоторое время после начала того, что называют модернизацией — или буржуазной трансформацией — Европы: во времена Французской революции готика и феодализм воспринимались как нечто дурное, революционеры разбивали и сбрасывали статуи и угрожали сжечь многие церкви, а сто лет спустя Виолле-ле-Дюк создает образ готической Франции — реставрирует собор Парижской Богоматери, Реймсский собор и многие другие здания, разрушенные (или почти разрушенные) в результате Французской революции и процесса рождения французской нации.

— Казалось бы, этот интерес к средневековому искусству был непосредственно связан с рождением национальных государств.

— Интересно, что в действительности он стал проявляться только с началом реставрации середины XIX века: Венский конгресс, собранный после поражения Наполеона, был, в общем-то, средневековым мероприятием — после того как наполеоновская версия революции была повергнута, монархи собрались и распределили между собой Европу. У руля при этом стояли российский император и император Священной Римской империи, фигуры средневековые по своей природе.

И третье направление, гораздо более недавнее, это квазисредневековая романтика с вампирами и прочими элементами такого рода, «Гарри Поттер» и прочие вещи. Я не думаю, что у этого направления есть какая-то специальная политическая подоплека. Возможно, оно имеет некоторое отношение к тому, что происходило в 1960-е годы, — я имею в виду и парижские события 1968 года, и американских хиппи, и другие события. В результате тех же процессов люди стали искать альтернативу материалистичному современному миру — и находили его в эпохе вампиров, Дракулы, рыцарей в сияющих доспехах, спасающих прекрасных дам от разных неприятностей, и прочих мифологизированных образов, связывающихся в обыденном сознании со Средневековьем. Тогда стали открываться и все эти «средневековые» рестораны.

Я с этим столкнулся, когда преподавал в канадских университетах. В 1960-е и 1970-е годы курсы по Средним векам собирали толпы студентов: среди молодых людей, которым осточертел мир их родителей, все это коммерциализированное модернизированное общество, был распространен такой идеализированный образ неиспорченного, сельского, простого, человечного средневекового мира. С одной стороны, такие большие группы были нам на руку для получения грантов, но с другой стороны, нам приходилось говорить этим молодым людям: «К сожалению, вряд ли все так однозначно, и вряд ли в то время человечество было ближе к Богу, чем в любую другую эпоху». Это возрождение Средних веков до сих пор продолжается — в массовом кино и через другие коммерческие механизмы. Частью этого направления, возможно, является всплеск интереса к «Властелину колец», начавшийся в Америке в 1960-е годы  . Это очень интересное явление, но вовсе не обязательно полезное для более трезвой научной оценки этого исторического периода. Как однажды сказал мой друг Патрик Гири, «Средние века вернулись, но не факт, что эта новость хорошая». 


Tags: история Европы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments